Людмила Михайловна Тимченко

Воспоминания Л. М. Тимченко для детей [Центральная Азия] была мало освоена и вообще-то была местом ссылок. Жили, в основном, в [тех] степях, да и в горах кочевые племена. Это - казахи, киргизы и другие. Столыпин - тогдашний министр - (к стыду, не помню при каком царе) надумал освоить Сибирь, поселить в ней толковых российских земледельцев с тем, чтобы поднять сельское хозяйство в стране. Самолично обскакал на лошади (ну не один, разумеется) тамошние земли, чтобы составить план освоения. (Там есть плодородные, богатые земли, но есть и бесплодные - солончаки). План был разработан, государство выделило деньги, которые, кстати, скоро окупились, и всем желающим крестьянам (и не крестьянам) было предложено ехать на новые земли, строить города, посёлки, заводить хозяйства, обрабатывать землю. Отозвавшиеся на этот клич получали очень льготный кредит на строительство жилья и обзаведение хозяйством. В наше школьное время (да и в ваше) на уроках истории об этом упоминалось вскользь или просто умалчивалось. В то время надо было восхвалять колхозное хозяйство. Вот такой замечательной возможностью и воспользовался мой прадед - Андрей. Ему выпало на долю участвовать в строительстве города который назывался «Верный", позднее переименованный в - «Алма-Ата». Город Алма-Ата почти полукольцом окружен прекрасными, величественными горами. Описать красоту этих гор - это отдельный разговор. Да и язык мой беден, чтоб выразить то, что я чувствую, вспоминая эти горы. Горы возвышаются гряда над грядой и завершаются снежными вершинами. С восточной и южной сторон город упирается в горы. Поселился мой прадед у подошвы горы с восточной стороны. Так что для меня в моём детстве и юности утренние зори занимались над горой. Ой, как это красиво! Под горой сад, насаженный дедом. Площадь сада по величине такая, что, гляди, и заблудиться можно. (Может чуточку преувеличиваю). Сад от двора, где и стоит, собственно, дом, отделяется красивой, чистой, прозрачной, журчащей, звенящей, маленькой неглубокой речкой. «Казачкой» называлась. Со стороны двора сад ещё продолжался, но уже не такой богатый, как за рекой. Кроны деревьев свешивались над водой. Дно речки каменное, но камни не острые - отшлифованные оттого, что постоянно трутся друг о друга. При этом вода разбрызгивается и солнце играет в капельках воды. С кем я делилась впечатлениями от созерцания этой красоты? Ни с кем. Я думаю, что все или почти все любили и ценили красоту, но как-то по-своему. Богатство красоты доставляло тихую и широкую радость. Но богатство плодов дедушкиного сада радости не приносило - весь сад от реки до подошвы горы с приходом советской власти был объявлен государственной собственностью… Но это было до моего рождения. Я-то родилась в 1934-ом году. К этому времени боль от «раскулачивания» как-то унялась. Прадед Андрей до прихода советской власти не дожил, а сыны Андрея - дед Матвей и дед Николай были «раскулачены». Дом Матвея тоже был объявлен государственной собственностью. Также как и дом Николая. Но одну комнату дедушке с бабушкой с детьми занимать разрешили, при этом, конечно, платить квартплату. Позднее ещё одну комнату разрешили занимать моей маме, когда она уже была замужем. Дом получился разделённым на две половины - в нашей комнате прорубили дверь во двор, сделали крыльцо, а позднее пристроили ещё комнату и кухню. Наше крыльцо выходило на восток, а дедушкина терраса - на север. Из своего раннего детства помню, что меня очень любили мои дядюшки - тетушки, родственники по маминой линии. Почти все они жили в нашей половине дома - с северной стороны. И ещё меня любил Толя - мой старший брат (его мама умерла, когда ему ещё не было трёх лет от роду, так что когда моя мама выходила замуж, то у папы был трёхлетний сын)… В семье после меня родились, до войны ещё, два мальчика: Гена в 1936 году и Вова в 1938-ом. … семья была дружной и все были дороги друг другу. Детям хорошо в такой семье, где родители уважают и ценят друг друга. Так мы жили до войны. Это была одна эпоха - до июня 1941 года. Мы с Диной были чистенько и нарядно одеты. Для себя мама шила одежду у высококлассной портнихи. По хозяйству мы помогали маме чуть ли не с самого раннего детства. Помощь была посильной: следить чтобы в клетке у кроликов было чисто, и чтобы была свежая трава, веточки деревьев; кормить кур; следить за чистотой во дворе; помогать в огороде. Во дворе всегда было много цветов. Цветы - это мамина слабость до конца её дней. Умерла моя мама в начале октября 1974 года. Знала, что умирает и молилась о свидании на земле перед смертью с доченькой (со мной). Моей маленькой Оленьке было чуть больше месяца, когда она летела со мной в Алма-Ату. Осень стояла тёплая, солнечная. Весь мамин двор благоухал розами. Их садила и за ними ухаживала мама. И это даже перед смертью. В октябре розы ещё цвели тогда. Я прилетела в конце сентября. Мама сидела в подушках. Такая маленькая, худенькая, но такая дорогая, родная и сильная духом! Она так радовалась встрече и так просто и трогательно молилась! О смерти она со мной говорила просто и без страха. Она много говорила о небесном доме. Так, как о самой реальной вещи… Все мы- дети (т.е. взрослые дети) очень дорожили каждой минутой побыть возле мамы и ценили каждое её слова. Особенно ценной была её последняя речь. Вечером, не сговариваясь, мы собрались в комнате, где лежала мама. Сначала просто разговаривали, кто-то о чем-то маму спрашивал, и не помню, с чего началась мамина непринужденная тихая, длинная речь. Говорила она нам о себе и о Боге. Что есть Бог для неё. Это были слова умирающего человека. Абсолютно без фальши, без пафоса. Так глубоко и проникновенно! Мы слушали, не шевелясь и затаив дыхание. Это были слова неизреченные… т. е. если попробовать их пересказать, то получится сплошная фальшь. Сидели мы возле мамы допоздна… А на рассвете мы стояли на коленях, провожая маму в Небеса… Там она меня ждёт. Ты, Оля, спрашиваешь, о чем я молилась, когда умер Толя? Скорее всего ни о чём. У меня не было ропота на Бога, я только плакала горько и казнила себя, что не ценила время, когда Толя был рядом и не всегда была внимательна и ласкова к нему. И ещё мне хотелось убедить себя, что это какая-то ошибка, что вот он идёт по дороге и сейчас зайдёт с чемоданами и скажет: - «Люка, здравствуй!» и обнимет меня и поднимет на свои сильные руки… Но я понимала, что это невозможно, потому что о его смерти рассказывал очевидец Федя Фролов - друг Толи, с которым они вместе учились. Я снова пишу не хронологично. (…) Война началась внезапно и всё в жизни перевернула. Сначала; с самого начала войны ушёл воевать (конечно, принудительно) Володя - мамин младший брат - друг Толи. У них разница в возрасте была не очень большой. Скоро после Володи ушли на фронт дядя Шура, дядя Петя (мамины братья), потом мой папа. Дядя Шура с войны не вернулся… С тётей Галей - его женой мы продолжали дружить. Жила она с сыном Эдиком в Павлодаре. Иногда, т. е. почти всегда, Эдика на лето привозила к нам в Алма-Ату. Итак. Война. Страшное, голодное время. Всегда хотелось есть. И маленькому Вове тоже (ему и четырёх лет не было, когда ушёл на фронт папа). Слава Богу, хоть немного еды у нас каждый день было. Как ни трудно было, но таких дней не было, когда бы мы целый день ничего не ели. Но и сытыми тоже никогда не были. Мама умудрялась что-нибудь из одежды… продавать, иногда ей удавалось пристроиться на базаре к рубщикам мяса и убирать в мясном ряду, тогда она приносила домой немного костей! Ещё у нас была корова и мы продавали молоко. Ещё возле дома был клочок земли для огорода, ещё мы имели возможность садить картошку и кукурузу в горах. Это далеко от дома. Земля там рыхлая, черная, плодородная. Даже сейчас испытываю удовольствие от походов в горы для работы на огороде. Вспоминается аромат горных трав и, даже, земли. А какие там чистые студёные ключи (источники). Горные речки небольшие и неглубокие. Но как они бурлят, перекатывая с шумом камни, пенятся и как сверкают на солнце их маленькие брызги! Идёшь по ущелью вдоль такой реки с самодельным рюкзаком за плечами, слушаешь шум потока и радуешься всему этому великолепию. Вдоль реки идём обычно молча (шум) и это даже хорошо. Зато, когда тропа выводит на горные склоны, хочется говорить, пообщаться. Иногда мама просит: - «Расскажи-ка, доченька, стихотворение». Больше всего мама любила: «Что ты в горести напрасно на Бога ропщешь, человек» (это Ломоносов). Иногда по дороге пели. Если с нами был в походе дядя Стёпа (мамин брат), то пели обязательно. Дядя Стёпа на войне не был, он работал связистом в тылу и был специалистом, которого заменить было не так-то просто. Покаялась я в 10 лет, т. е. во время войны. Шла я к этому событию не вдруг сразу, а обдумывая этот вопрос. Я ощутила себя грешной перед Богом. И когда в ответ на призыв проповедника встала и сказала: - «Я хочу служить Господу», то собрание как-то откликнулось и все восприняли серьезность моего обращения. Да меня и любили к тому же. Собрание было тогда ещё немногочисленным. Школьная жизнь шла своим чередом. Школу я, как ни странно, любила. О папе мы всю войну молились. Мама иногда с постом. Это трудно, в голодное время пост устраивать. От нас, детей, она этого не требовала. Но на коленки всех приглашала стать и каждый из нас перед Богом говорил что-нибудь о папе. Так трогательно молились Гена и Вова! 9 мая 1945 года в день окончания войны все радовались и плакали. Обнимали друг друга на улице даже незнакомые люди. К нам в комнату 9го мая залетела ласточка. Мы были в восторге и пытались поймать её. Мама нас остановила. Сказала: - «Оставьте. Все выйдите и оставьте дверь открытой. Ласточка принесла нам добрую весть. Пусть она сама найдёт открытую дверь и успокоится». Настал период послевоенного времени. Что осталось в памяти яркого? Я уже говорила о певческой группе моих родителей. Ещё хочется поделиться воспоминаниями о праздниках Пасхи. Собрания проходили уже в другом конце города в хорошем молитвенном доме, построенном силами верующих. Страстная неделя проходила в тишине, но и в работе. Общались тихими голосами, в доме убирали, чистили, во дворе топили русскую печь, пекли куличи, красили яйца, готовили вкусную еду. И всё это с трепетным ожиданием праздника. Для молитвы семья собиралась вечером. И наконец - утро Воскресенья! Вставали рано-рано. На заре. Все друг друга поздравляли с Праздником и радостно, торжественно пели: - «Горит зарею свод небес!», «Он жив!» и другие. Мама умела зажечь нас всех радостью Воскресенья и создать торжественность этого праздника. Пасхальное воскресенье было длинным, потому что собрание проводили обычно часа на два раньше, чем всегда. На собрании тоже было торжественно и радостно. После собрания дома - качели. Это было всегда. Ребята укрепляли качели между двумя мощными вязами, которые росли на улице прямо у самого дома. На качели приходили ребята и девчата и из соседних домов и было весело. Приходили ребята и из собрания. У нас была своя небольшая молодёжная группа. Что-то пишу-пишу, а всё на бумаге не выходит то, что хочу высказать. Может оттого, что на душе немного беспокойно. Папу забрали на фронт. Мы, дети, с мамой молились о нём. Наши семейные вечера стали ещё более дорогими. Мы читали, пели, молились, слушали мамины рассказы. Запас их был неиссякаем. Читали мы тогда не только Библию, но и детские сказки, рассказы разные, хорошие книжки из городской детской библиотеки. К нашим семейным вечерам стали приобщаться ещё и мамина племянница и мамина младшая сестричка (кстати, и сейчас ещё с ними общаюсь через письма или, иногда, по телефону). Время в войну было голодное, трудное. Но всё трудное, мрачное не очень вспоминается; зато яркими огоньками живут в памяти те вечера с мамой. Позднее, когда я была уже взрослой, однажды я спросила у мамы: - «Скажи, как тебе такое удавалось?». Тогда мама мне рассказала, что на это её благословил брат Мазаев в день бракосочетания. Мазаев проводил бракосочетание моих родителей. И тогда он сказал, обращаясь к невесте, о том, что если наступят в жизни трудные дни, и отца - главы домашней Церкви - не будет дома, тогда матери придется вести домашнюю Церковь, чтобы не угас огонь на алтаре. И он, Мазаев, молился об этом. Огонь на алтаре не угас. И когда собрания открыли, я помню какую я испытывала радость. А ведь я тогда была ещё совсем ребёнком. Верующим разрешили собираться. Но большой свободы всё равно не дали. Далеко не всех верующих выпустили из тюрем. На работе продолжались ущемления. В школах, если узнавали, что дети из семьи верующих, начиналась травля и притеснения. Трудно было верующим, но всё равно собрания были оживлёнными. Церковь росла, верующие радовались в общении. Верующим не запрещалось, наконец, приглашать друг друга в гости, отмечать в кругу друзей семейные или церковные праздники, просто общаться. В нашем доме часто бывали праздничные застолья или просто застольные общения. Друзьями моих родителей были в основном те верующие, которые пережили 37-ой год. Это были верующие умудренные, много пережившие, но не потерявшие жизнерадостности. Общались оживлённо, шутили, вспоминали былое. А как пели! Да какие песни! С тех пор прошло много лет, но и сейчас звучат в моей памяти те замечательные песнопения. Я благодарна Богу за то, что мне в моём детстве и юности довелось быть рядом с такими замечательными людьми. Тогда, в то время, эти верующие, получившие свободу вероисповедания (хоть и не полную), недоумевали: как эта свобода могла прийти после столь жестоких гонений. Среди верующих ходили слухи - догадки, что такое потепление пришло потому, что это союзники в войне против Гитлера поставили Сталину условие дать стране свободу вероисповедания. Может быть, так оно и было. Мне в это верилось. С течением времени свобода верующих всё больше и больше ущемлялась. Тем не менее, Церковь жила и росла. … В 1955 году мы зарегистрировали наш брак в загсе, получив на это разрешение Церкви. Но оставались женихом и невестой. В 1957 году Борис окончил институт, получил назначение на работу в Киев на строительство метро, приехал в Алма-Ату с родителями, отпраздновали свадьбу, получив благословение Церкви и с тех пор жили в Киеве. В 1958 году я стала мамой. И с тех пор жила интересами детей. С 1950го по 1953 годы я училась в техникуме (как колледж), окончила с отличием и уехала работать в Южный Казахстан в Чимкентскую область в район. В 1955 году я возвратилась домой. В 1957 году уехала в Киев. (…)